Gojō Satoru & Igor Grom:

Под ногами хрустит снег, и от морозного воздуха стынет в груди; инеем покрываются артерии, изморозью лёгкие. Эта зима была нещадной в бескомпромиссной власти своей, но Сугуру любил это время года: чтобы не несла она за собой и какой бы непогодой не накрывала город, она всегда была безукоризненно чиста, с ней нельзя было совладать — только подчиниться её правилам.

— Ну и холодрыга, — бубнит сбоку Сатору, и Сугуру против воли улыбается на это; чтобы не нёс Сатору за собой — столь же ослепительно, до рези в глазах и ощущения ирреальности; совладать с ним — невозможно, только лишь подчиниться правилам его, но Сугуру, конечно, не подчиняется, ведь он идёт от обратного и вбирает в себя всё тёмное в противовес, и это — рождает гармонию.

Эта зима была колючей, если свернуть с протоптанной тропы, ноги по колено утопали в сугробах. Они в богами забытой деревне, вымершей почти что полностью: большинство из молодёжи перебрались кто в Киото, кто в Токио, там больше возможностей, — здесь тихо, это место кажется отрезанным от всего мира, погружённым в вековой сон, что не потерпит вмешательства. Они останавливаются в столь же забытом храме, потрескавшихся колон хочется коснуться, и Сугуру прижимает к одной из них ладонь, какую историю это место хранит и как много оно помнит? Достаточно, чтобы память обернулась проклятием. Он даёт короткий знак Сатору и первым ступает внутрь. Скрипят половицы под ногами, застилает глаза первородная тьма, отнимая зрение, но это Сугуру не пугает. Пахнет пылью и затхлостью, благовониями. Кто-то приносит их сюда, или время не способно избавить место от этого запаха? Проклятая энергия резонирует в воздухе, смрадная, на языке оседает привкус ёмоги и истлевшего, эту энергию Сугуру обращает собственной, даже сил тратить не приходится, но на вкус она, как и прочие, тошнотворно-отвратительна.

when lights go out